Назад к оглавлению

Фрейлины…
21 число месяца Трагус, эры Порядка.

21 число месяца Трагус, эры Воздуха.
Дельфина сжала кулаки и закричала, надрывая до хрипа голосовые связки.
- Сволочи! Тупые! Грязные! Лицемерные! Сволочи! - Она в исступление мотала головой и молотила кулаками стену. - Грязные свиньи! - Слезы катились по щекам наследницы дома Эльклер, губы шевелились уже беззвучно, по инерции, волосы лезли в глаза, девушка в раздражении и бессильной злобе рванула челку и белоснежно седая прядь защекотала у нее между пальцев. Дельфина в омерзении принялась отряхивать руки, царапая их длинными, вызолоченными ногтями.
Неделю назад умер дедушка. Он умер быстро и спокойно. Просто выдвинулся вперед и распорол себе горло насмешливо и презрительно щекотавшим кожу лезвием стражника. Флай бросился на палача, свернул ему шею. Флайа убивали долго, в три приема, впятером, рукоятками и ногами забили до смерти. У него не было таких мудрых сухо-теплых глаз, как у дедушки, не было улыбки существа, по праву издевающегося над миром, добрых и светлых морщинок и голоса, за звуками которого скрывался целый мир, но Флайа было жалко. Очень. Он им сказки читал в детстве, он ее на плечах катал, он ей звезду подарил… дедушкиного приставного-то зарезали первейшим образом, в постели, ночью, отравив предварительно иммунную систему, чтобы уже наверняка. Отца казнили вчера. Он рвался у конвоиров из рук и кричал, истошно, до потери сознания, в судорогах, горячка его поглотила нервная еще со времени ареста, врача не давали - боялись, что сжалится, отравит или задушит, - так что выведать что-либо от него представлялось совершенно невозможным. Он тоже не страдал. Папа… папочка… недостойные и неуместные слова рвутся всхлипом из груди. Папа был романтик, и если верил, то верил до конца, до предела. Зубами и когтями боролся за истину. А верил он в то, что Мариус Басьянус - полнейшая скотина, что он, ухмыляясь приветливо, за спиной прячет нож, что такая пушистая наглая лицемерная дрянь куда хуже дряни откровенной. И никогда бы не простил маэстро поруганных идеалов и надежд. И дочку так же воспитал. Отнюдь не чуждая скептицизму Дельфина идеи его разделяла с некоторым холодком, но под действием впечатлений последнего времени вполне разделяла пламенный гнев и всепоглощающую ярость от лживой бархатной непробиваемо наглой несправедливости. Хорошую дочку воспитал Терариус Эльклер, и помощник у него был хороший, и всегда был предан их семейству, вот и отца хозяйского бросился защищать, и умер страшно. Хорошую дочку воспитал Терариус Эльклер. И прожил правильно. Только вот женился на ледяной курве. В эти минуты Дельфина ненавидела мать почти так же страстно, как отец любил… да и не в эти минуты, если искренни и от души, а каждую минуту своей жизни. Лет так с пяти. Эта мразь заперлась со своими розами и своим миленьким мальчиком, и кроме сиюминутного спокойствия ее мало что интересовало. Ее вообще ничего не интересовало. Известие о смерти мужа она приняла со сдержанным удивлением, и только под конец беседы с посланником задала мучавший ее торопливый вопрос: имущество ведь не конфискуют, правда? Ее сады останутся при ней?
Но дело было не столько в отношении матери к отцу, сколько в щенячьей привязанности отца к ней. Дельфина с самого безоблачного, раненого и сладко карамельного детства остро чувствовала конкуренцию и воевала, в буквальном смысле этого слова, за правду, но уже свою, куда более драгоценную, постоянно сравнивая себя с Кармилой и доходя до неконтролируемой злобы от того, что смеет она существовать, эта мразь, без права, не по заслугам, подле него, и наслаждаться любовью, восторгами, безоговорочной верностью и неусыпным вниманием, как должным.
И брата Дельфина тоже ненавидела. Гильдию лихорадило, недовольных и предполагаемых недовольных казнили, расстреливали толпами… нет, стройными рядами, Мариус ценил порядок и спокойствие в мелочах. И они покорно шли. На пытках под действием наркотика выкрикивали в упоенье имена, даты, цифры, адреса, припоминали с точностью и чистой слезной радостью фразы бывших друзей и союзников вплоть до запятой, до чернильной кляксы или многозначительного хрипловатого кашля… папа был очень красивый. Всегда. Высокий, черноглазый… А когда его выносили из тронного зала, был совсем не красивый, потому что трупной бледностью пошло его аристократическое лицо, и ногти на обеих руках были выдраны с мясом. Маэстро порешил сохранить его бунтарскую пылкую голову и сделать из бесполезного при жизни черепа подставку для чаши. Мир рушился! …а маленькому полудурку было наплевать. Он игрался с плюшевым мишкой у мамочкенных ног, а та кормила его с рук рафинадом. И Дельфина безумно завидовала Дио - как же ей хотелось спать на подогретых ступенях личных покоев Госпожи Кармилы в обнимку с любим медвежонком Себастьяном и просто Не Знать.
Вчера они сидели на уступе, на втором лепестке крейсера, и смотрели на ветер. У ветра серый цвет, но иногда в него вплетается подсвеченная лунным серебром мельчайшая снежная пыль. "Это папина душа…". Они. Госпожа Дельфина и Цикада. И лунное серебро отражалась от инея у них внутри. Он недавно принес присягу. Ей оставалось еще два года. Она боялась, он жалел, что больше уже никогда не испугается.
- И что?..
- Флай умер. Скоро дойдут до меня.
- И ты скажешь? - Холодно. Жестко. Утвердительно.
- Никогда. Да ведь и не знаю я ничего… - Уголок его рта подозрительно скривился, напоминая настойчиво и раздражительно, что в Гильдии "Мы никогда не бываем одни - с нами общность".
- Не бросай меня… - Просительный унизительный скулеж.
- Никогда. - Столь же решительно. - Я никогда не покину Вас, моя госпожа. - И уже еле слышно, пристально глядя в глаза, так, что только по губам можно было угадать. - Миа Маэстро.
Да. Дедушка хотел, чтобы они стали правящим домом. Чтобы поднялись из лакированного рабства, чтобы сбросили ненавистное снисходительное благоволение Высших со своих плеч, чтобы не их принимали в учет, а составляли учет они сами. И Флай хотел. И… и папа. И вот теперь Цикада.
Его забрали четыре часа назад. Холодное спокойствие, достоинство, честь и гордость. Он всегда вызывал только уважение. Даже у своей хозяйки. Она получила его в извинительный подарок - тогда девушка смертельно разругалась с дедушкой, он назвал ее "Наивной маленькой девочкой", и Дельфина разозлилась настолько, что пригрозила уйти на поверхность. (Так всегда делала юная надежда, когда уступить не позволяли гордость и темперамент, а аргументы заканчивались). Она как сейчас помнила…
- Ты кто такой здесь колобродишь? - Недоверчиво склоненная головка, настороженный взгляд.
- Мне приказал ждать Вас господин Микоэль, госпожа.
- Дельфина. - Поправка с ощутимым давлением.
- Дельфина… - Резко, непоправимо взволнованно выдохнул юноша.
- Ты кто?
- Мое имя зависит от Вашего решения, госпожа.
- Дельфина. - С садистским удовольствием. Ему нельзя называть ее по имени, иначе раскаленным железом пройдутся стражники по спине, но и не выполнить приказ устав не позволяет.
- Дельфина… - Покорно.
- Ну так ты кто?
- Я... я не помню. - С мукою в глазах. - И пока Вы не дадите мне имени, госпожа, не вспомню. Таков закон.
- Значит, пока не ответишь мне, будешь ходить безымянным. Кстати, четыре часа наказания ты уже заработал. - У мальчишки крайне несчастное лицо. И катастрофически страшное, но одиннадцатилетней Дельфине, изголодавшейся по противоположному полу под неуемным надзором матери, он уже представляется чуть ли не супругом. Взгляд оценивающе скользим по усталой физиономии. Нет, жутко страшный, и дети его будут крокодилами. И слуга он, халдей, так что нечего ерундой заниматься. Но… но было в этой крокодильей роже что-то такое, от чего не хотелось указывать непрошенному гостю его место, и обижать его неосторожным словом, а уж тем более доносить стражнику или куратору о нарушении устава… что-то, от чего стыдно становится быть госпожой.
- Госпожа…
- Дельфина.
- Госпожа Дельфина, - и невольно улыбаются оба. И так становится легко и приятно, как будто бы в свободное падение ушла. И того не знала девочка, что ее спутник будущий вечный, пожалуй, еще больше одинок, и за одну эту улыбку подставит под пулю грудь - он уже пять лет не улыбался.
А вот теперь его забрали. Пришли и увели на убой. "Подождите в приемной, если Вас это интересует". И Дельфина была в бешенстве.
- Грязные! Гадкие! Мерзкие! Свиньи! Сволочи! - Вопила она. Но истерика продолжалась не долго. Она сменилась абсолютно апатичным взглядом на щель в обшивке крейсера. Девочка в белом сползла по стенке и уронила голову на бок. А щель ведь действительно была интересная: винты местам со стершейся резьбой, влажные пятна по металлу - кто-то потными руками провел, - если бы только можно было влезть в эту щель и лежать там, свернувшись, в темноте, греясь о защитные стенки реактора.
- Дельфина Эльклер. - Резанул по уху самодовольный голос палача. - Будьте так добры, пройдите в тронный зал. - Зачем это? Зачем это нужно?! "Будьте так добры?", когда дураку понятно, что если она сейчас не встанет, ее древком алебарды на пол собьют и за шиворот потащат?! Дедушка бы сказал этому ублюдку заботливо-озабоченно: "И ты думаешь, что это хорошо?..". Дедушка улыбнулся бы.
Но она встанет, она пойдет. Она - урожденная Эльклер, у нее нет права на слабость. Мельком глянула на отправочные часы над входом в тронный зал. Если за четыре часа они управились с Цикадой и выбили из него показания, деваться уже некуда. Когда не остается ничего кроме падения… но она его не винит - даже папа не выдержал. Папочка…
- Дельфина! Девочка моя! А я уже боялся, что ты не придешь… - С широкой улыбкой, раскинув руки, словно для объятья, маэстро сделал к ней два демонстративных шага. Фанатик Гамильтон и удрученный Дагобел стоят поодаль. На полу распят, еще более бледный, чем обычно, с черными разводами у глаз, посиневшими губами и ногтями, - Цикада. В углу, придерживаемый бережно вторым палачом, Дио.
"Бейте меня! Пытайте! Насилуйте! Унижайте! Ругайте последними словами!.. только прекратите этот фарс, пожалуйста, мне страшно."
- Дельфина… - Братик всхлипнул. Цикада едва повернул к ней голову - взгляд у него был донельзя благодарный. "Последний раз увидеть ее, только увидеть ее, коснуться щекой ее шлейфа".
- …какая у нас чудесная сегодня гостья. Решилась все-таки навестить меня? - Ворковал Мариус. Этот голос она уже слышала. Пол года назад он безобразным образом облапал девушку в коридоре, а этот вязкий голос лился через уши и плотным слоем теплого дерьма накрывал мозг. Паутиной опутывал. - Но мне нужно серьезно поговорить с тобой, милая моя. - Он нагнулся и ножом для разрезания бумаги, анатольской побрякушкой, очертил контур губ пленника. - А то твой раб нем, как рыба, мне даже кажется, что язык ему ни к чему. - Кончик лезвия скользнул ему в рот.
- Мой господин! - Взволнованно окликнула его Дельфина и сделала книксен, когда тот к ней обернулся. - Для меня честью будет дать Вам необходимую информацию.
- Прекрасно. - Такого поворота событий Мариус не ожидал - прерванный половой акт со смертью, - кто руководил нападением на восточную станцию наблюдения?
- Не знаю.
- Кто возглавляет шайку бунтовщиков?
- Не знаю.
- Как была изменена Программа?
- Не знаю. - Голос, раздавленный мукой бессилия.
- Кто главный идеолог!?
- Не знаю. - "Дагобел".
- Так… ну что ж, я думаю, нам стоит продолжить. - Он кивнул палачу. И тут же жестом отстранил его, принявшись с удивительно извращенной нежностью расстегивать на юноше рубашку. Кончики пальцев уперлись в солнечное сплетение. Дельфина хорошо знала эту технику - можно пробить рукой, как ножом.
- Стойте! Ваше величество!
- Нет-нет, дорогая, время вышло. - Ей кто-то опустил руку на плечо, но в этом не было особой надобности - даже захоти она, попытайся, ей не удалось бы сдвинуться с места, из нее как будто вытрясли душу и поместили в каменную полую скульптуру - хрен куда денешься. Девушка негодующе воззрилась на Дагобела, но тот только беспомощно пожал плечами, отводя взгляд. "Чистеньким остаться хочет" - зло подумала наследница и сама приготовилась смотреть. Она сильная. Она выдержит. Пальцы в жесткой белой перчатки с омерзительным хлопком пробивают кожу и связки. Идет кровь. Но, странно, стекает она не по животу, а по губам. Неужели откусил? Нет… хруст костей, он скулит беспомощно, ноги дергаются. Пальцы оставляют на белой коже блестящую пурпурную восьмерку. - Хороший мальчик… - Прерывающиеся вздохи. Он захлебывается, задыхается, существо в углу заворожено наблюдает. Неожиданно вспомнилась церемония присяги - еще за год до всего этого кошмара. Цикада был старше, он был наследником касты убийц и техникой своей владел в совершенстве. Они прощались перед входом на арену.
- Значит, гляди сюда: ты стоишь в уголке и ждешь, спину защищаешь, а всех, кто на вершину бежит, рубишь в капусту. Ясно?
- Ясно, госпожа Дельфина. - Улыбнулся устало юноша. Испытание Огона для Дио маэстро из жалости выставила чересчур резко, в то время как большая часть молодежи проходила через Машину за полгода минимум. Да и воспитывались представители военных каст изначально в другом духе: непроницаемая серая ледяная стена, скала из навоза, как выражался впоследствии принц. Вот и тогда Цикада стоял прямой, как жердь, небрежно измученный, словно с недосыпа, безразличный к будущему, безнадежный, обессиленный.
- Ты только… ты грудь и спину заслоняй, а остальное вылечим. И жив останься. Ну кому помирать-то сразу на испытании? Ты же лучший у нас! - Госпожа Дельфина, напротив, беспокоилась, но и мысли не допускала, что он может погибнуть. Он не мог умереть. Просто не мог. Он был вечен… как папа и дедушка.
- Непременно, госпожа Дельфина. - А после он с ленивой грацией перерезал половину противников, да так, что и выжили почти все. Вот, вот теперь стоят двое у двери: Жоржиано и Килебрино. У одного кинжалом было перебито сухожилие, другого вырубили рукояткой.
Девушку из спасительных воспоминаний вырвал резкий, с поспешным согласием отданный крик.
- Вот так, уже лучше. Я же говорил, нельзя быть таким спесивым, мальчик мой, только больше терпеть придется за зря. - Омерзительный треск. Ребро? Нет, колено. Древко алебарды прошло насквозь, Цикада взвыл, окровавленные сухие губы разошлись в болезненном оскале, обнажая сжатые зубы. Маэстро ценил Эстетику смерти - он не бил по лицу, это было ниже его изысканного вкуса. На запястье от напряжения лопнул сосуд и распух лиловым пятном. Еще удар. В низ живота. И слова под давлением крови прорываются изо рта, он орет, уже не чтобы слышали, а чтобы побыстрее вылетело то, что из него, цепью из груди, так упорно тянут.
- Дагобел! Винтер! "Что находится за облаками"! - Последнюю фразу Дельфина помнила прекрасно и грубая ошибка не могла укрыться от ее слуха, так что девушка оставила попытки отстраниться как можно дальше от действительности и прислушалась. - Фраервуд! Виета Беиссино! - Басьянус так же слушал с превеликим вниманием, но последовал еще один, неожиданный поворот событий. - Чтоб ты сдох, ублюдок! Встало небось, старый хрыч?! - Наследница дома Эльклер чуть не захлопала в ладоши, как хлопала иногда, когда он ловил для нее в кулак бабочек на наблюдательной станции или воровал с кухни рафинад, повисая вверх ногами на потолке… Мариус побледнел, губы поджал, ухмыльнулся бесстрастно и приказал, произнес только одно, ужасающе быстрое, простое слово. Слово, на котором гильдия зиждется. - Скрыть. - И они будто бы исчезли. Переход во вторую степень пространства - а как иначе разместить на одном корабле восемьсот тысяч особей?
- Как? - Выдохнула Дельфина, уже впрямую глядя на Ресиуса.
- Не в моей власти помешать… - Глубокомысленно начал он.
- Как? - Повторила она с решительной, дрожащей сдержанно, твердостью.
- Я не господь бог…
- Как ты посмел стоять и смотреть? - Тихо сокрушенно прошептала девушка. - Как ты смел смотреть, они умирали, а ты пялился! - Заорала она вдруг неожиданно даже для самого себя. - Ты отравил моего отца этой дрянью! Ты! Ты врал, а они слушали! Ты врал! Ты врал!.. - Повторяла Дельфина, и казалось, что непременно должна она теперь заплакать, но глаза оставались сухими, она шумно шмыгнула носом и ужасно смутилась звуку, совершенно не соответствующему торжественности момента. - Отец любил тебя. И Флай. И Геверс… и даже Виета… они же слушали тебя…
- Нет. - Дагобел качнулся. - Нет, не моя это вина, меня не вини. И Его крови на моих руках нет. Бедный мальчик… если бы ты отпустила его.
- Ну вот. Мы все решили. - Серый ворот рубашки был чуть темнее его лица. Взгляд бессмысленный. - Гамильтон, пиши. Идеолог - Виета Беиссино, в аппозиции весь наш предполагаемый список, плюс Кармила Эльклер. Весь род отравлен… Девчонку уведите, с ней отдельный разговор. Выкормыша тоже, пусть проститься с матерью. А жаль, жаль… она ведь с такой легкостью подписала оба доноса…- Басьянус каблуком пробил пленнику грудь. - Клянись. В верности и преданности.
- Я останусь верен до конца моих дней… моей маэстро. - Моей. Слово прозвучало едва слышным хрипом, но Дельфина, уже в дверном проеме, услышала его. "Зла на тебя нет. И терпения нет. Кончилось". Так говорил Флай, когда она сбегала на сутки из дворца и давал, от души, хороший такой подзатыльник. И был момент, когда Цикада не успел и не захотел остановить его руку. Вот теперь у нее не осталось сил и терпения на Гильдию. Ей нужна была грамотная оплеуха, и начать стоило с головы. Или с задницы… с Маэстро.
"Тебя убьют…"
"Поступай, как знаешь, девочка моя…"
"Я до конца дней своих останусь верен Вашему отцу…"
"Меня восхищает позиция Вашего деда…"
"Дом Эльклер воистину достоин трона…"
"Это бессмысленно!.."
Дельфина не слушала. Ей не нужны были эти слова, эти голоса и их обладатели, бесполезны, неинтересны… она искала среди всего этого нигилистического сброда только одного человека. Наследница дома Эльклер спустилась на дно дворцового крейсера, в служебный люк и впервые, наверное, в жизни увидела настоящую лестницу. Со ступеньками, с разводами от влажной тряпки, стальная, скользкая лестница… Дельфина никогда не была здесь раньше. Но твердо знала, что больше в сложившейся ситуации идти ей просто некуда. Дверь, тихо скрипнув резиной по металлическому полу, отъехала в сторону.
- Полагаю, Вы леди Дельфина Эльклер? - На пороге стояла женщина, с серым лицом живого трупа и черными, толи косметическими, толи непритворными, широкими полосами вокруг глаз. Жиденькие волосы спадали на спину, характерно острые хищные черты смотрелись в ней нелепо и жалко, хрупкая, призрачная фигурка невольно наводила на мысль о дистрофии.
- Да. - Быстро ответила девушка, уже хотя бы чтобы оторваться от этого призрака. "Он сейчас, неверное, такой же…" пронеслось у нее в голове. Женщина поклонилась и вскинула на нее глаза. До боли знакомый жест.
- Проходите, госпожа. Дитя здесь, а мать его скончалась в родах…
"- Ты все-таки явилась, моя милая… о! И даже с подарком!
- Это наследница Экзайла. Она родилась прошлой ночью… посмотри, Мариус Басьянус, у нее в глазах Великие Перемены…"
"- Ну, сукины дети, что вы скажете теперь?! Вот ваш несокрушимый маэстро! -Дельфина держит его за шиворот."
"- У Ваших ног гильдия, Миа Маэстро.
- Нет. - В упоении, холодно, но вместе с тем многообещающе. - Теперь уже не твоя… - Он с настораживающей готовностью опускается на одно колено."
"- Леди Кальт, я не могу описать, насколько я обязана Вам…
- Вы ничем мне не обязаны госпожа… мой мальчик… он до последнего вздоха последует за Вами. - Едва слышно. - Слишком рано сейчас… для его последнего вздоха."
"- В этом году церемонию присяги прошли успешно…"
"- Ибо ему принадлежит воздух в моих легких и кровь в моих венах…"
- Цикада! - Слезы разочарования и боли льются из глаз, крик надрывает горло.
До последнего момента все было слишком просто. Этот план был придуман, заранее продуман и выстроен ее дедом, чьей позицией восхищались, и отцом, чью веру ставили в пример, а также двумя женщинами, которым не посчастливилось родиться в Гильдии. Первая из них была Виета Беиссино. Ее Микоэль Эльклер охарактеризовал фразой: "Господи, я верую, помоги мне в неверии моем". Она мечтала о падении маэстро, пыталась задушить его своими руками, изобретала по нескольку хитроумных способов поджога его монаршей особым в сортире за день… и знала, твердо, неоспоримо знала, что ей самой это облегчения не принесет. Нужно было бежать. Бросить ненавистную ей гильдию к чертовой матери и бежать в Анатоль, а там, пусть в болоте, пусть в глуши и нищете, пусть на три века развития назад, но жить. Жить одной. Спокойно, свободно. Любить, если придется, надеяться, если будет на что, рисковать, если будет чем, но из стада, где у каждого барана микросхема за ухом и даже баранья индивидуальность затирается подчистую, вырваться. И она сбежала. Госпожа Беиссино вообще не имела привычки откладывать сложные ответственные решения на следующую жизнь. Однако прежде она сделала крайне важную наработку: восемь месяцев назад, при первой пробной бестолковой попытки сдвинуть Мариуса, признаки активности, как телепатической, так и физической, подал Экзайл. И зачатый вне брака, предопределенно уже задушенный при рождении ребенок бесившейся со скуки дочери Гамильтона получил, совершенно случайно, часть его силы и радиоактивной губительной светящейся энергии. Спустя семь веков проснулся Экзайл. Мариус тогда отправил поисковую группу в тройном составе в Гранд-Стрим, но не вернулся оттуда никто. Никто. Включая бессменную подругу дней Микоэля Эльклера, Би Мироу. Семейство около двух месяцев прибывало в трауре. А пока оно там пребывало, Кларисса Гамильтон успела умереть в родах, при невыясненных обстоятельствах, если учесть, на каком уровне в Гильдии находится медицина. Гроб на похоронах не открывали по особому пожеланию близких, и ребенка ее хоронили рядом, и в ту же звезду уложили его тело, и послали их за пределы Престола, в вечный звездный путь. Только вот в первом ящике лежало развороченное, посиневшее тело Леди, а во втором - скрюченный труп земного младенца, умершего при первоначальной присяге от переизбытка напряжения. И тут тихим, плавным, пружинящим шагом в историю вкралась та, Другая. Леди Кальт, которую можно было назвать леди лишь из вежливости, была профессиональной акушеркой, ибо давно выяснили хладнокровные гильдейские врачи, что беременной бабе мало компетентного специалиста, стерильных стен и правильно запрограммированных роботов, им подавай общения и человеческого тепла на те несколько суток, когда они самым недостойным образом превращаются в обыкновенных жалких людишек. И вышла она замуж за младшего брата приставного Терариуса Эльклера. Но поскольку Вирен Кальт был только младшим братом Флая, и руки у него росли из не вполне традиционного места, то он слишком быстро разочаровался в жизни и ударился в область старшего Эльклера, вплотную занявшись новыми видами программирования. Жену свою, когда-то бывшую довольно красивой и скромной девушкой, он не любил, и отказывался признавать тот факт, что семнадцать лет спустя она уже ни столь молода и ни столь красива, и помнил прекрасно, что никогда не женился бы на ней, если бы не потерпел неудачу и ненароком не сделал бы ей ребенка… а поскольку первенца своего Вирен воспринимал как одну из величайших ошибок своей жизни и неоспоримое доказательство пагубной власти плоти, а человеческие объекты в гильдии стоили крайне дорого, то именно на нем он и проводил эксперименты, заложив в сознание юного Квентина сперва усиленную систему Клятвы, потом - схему идеального солдата. Чуть позже, правда, бесполезное создание было отдано, в связи с чрезвычайными денежными затруднениями, этой своевольной девчонке Дельфине, и та запретила в самых резких выражениях дальнейшую над ним работу. Резкие выражения - это мягко сказано. На самом же деле, Дельфина, узнав что "Цикада? О, миледи, его не было сегодня на господской половине, и в ближайшие несколько дней вряд ли явится…", (причиной же сей отлучки являлось кровотечение в мозг, едва не приведшее к смерти объекта, что показало наглядно, как еще мало он подходит на роль опытного образца), расспросила Флая подробно, где найти его братца-маньяка и под страхом смерти наказала ему к ее любимой игрушке не притрагиваться, сопроводив свое внушение несколькими ударами тяжелой платформы по первичным половым признакам досточтимого ученого. И это ее действо, как не странно, крайне порадовало тихую и мирную женщину. Ей было ни сколечко не интересно, кто будет забивать людям головы с поста маэстро, и для кого будет ее муж ваять Мозголомки, и за кого будут резать друг друга подданные. Вивьен Кальт принадлежала к касте врачей - пожалуй, самой привилегированной в Гильдии, с ее-то тягой к саморазрушению! На момент описываемых событий она не хотела уже ничего, и не за что ей было бороться, но сыновей своих она любила, особенно старшего, которого жалела искренни, но ничем ему не могла помочь. И ей было не безразлично, попадет он в эту мясорубку или нет, и, что еще важнее, будет ли он чувствовать то же самое - будет ли страдать, каждую секунду своей жизни ощущая боль любимого человека и зная, что только его бессилие, немощность и глупость повинны в том, что продолжается это, и тянуться будет, кажется, вечно.
А потому, с абсолютным беспримерным хладнокровием, служившим предметом поклонения для любого уважающего себя члена Гильдии, она подменила младенца Гамильтонов и передала его леди Эльклер, будущей маэстро Дельфине. Та, в свою очередь, решилась якобы обменять его, дитя Экзайла, но в последний момент передумала, видимо - хлопала невинно глазками Вивьен, - и… а что случилось дальше, она не знает - какая ей, собственно разница.

Маэстро.
Дельфина Эльклер.
Интермедия.
Квентин Кальт.
Дио.
Люсиолла.
Истинный брат свой сестры…
Лекция.


(с) Marina Gershvich 2006


Назад к оглавлению



(с) Jo.S. 2005-2017 (подбор материала, редактирование, кодинг и дизайн)