Назад к оглавлению

Фрейлины…
21 число месяца Трагус, эры Порядка.
21 число месяца Трагус, эры Воздуха.
Маэстро.
Дельфина Эльклер.
Интермедия.

Квентин Кальт.
"Я с трудом удержался от внезапно нахлынувшего желания сбежать в снежную пустыню, вылиться в свет, в первый весенний день, и без того заполнявший меня до краев. Ледяной блеск, тепло и холод, ветер на щеках - чистый восторг, голубое небо."
Дельфина поднимает глаза от рукописи. Ей не нравятся подобного рода тексты. Не нравятся эти слова. Но она читает до конца, чтобы не столкнуться с твоим фирменным взглядом. "Сука" из-под опущенных век. В последнее время она слышит это все чаще. У тебя потрясающий, мастерский взгляд. Его не распознать простым смертным. Но на то она и маэстро - чтобы слышать. Сука. Выстреливает из серых с подводкой глаз. Раньше они были желтыми. Теперь - серые. Она захотела, чтобы были серыми, и они стали серыми - твои глаза. Ей не нравится желтый цвет. Желтый - лисий, цвет особой хитрожопости. Ей не нравится свинцовая тяжесть серого. У твоего брата глаза карие, не по наследству, по обстоятельствам - смесь серого с желтым и с тем дерьмом, в которое она вас окунула. Если бы она могла, она вырвала бы тебе глаза. Как твое горло. Стекляшками ты вряд ли скажешь так изящно и легко, нехотя,
непроизвольно - "Сука" из-под опущенных век. Она ведь именно так думала, правда? Когда выдрала тебе голосовые связки? Ей казалось все время, что их у тебя больше чем нужно. Что на то, что вмещаешь ты, требуется вторая голова. Она просто хотела помочь тебе. Два ряда голосовых связок - это слишком. Один отвечает за фирменную фразу - "Да, госпожа", второй - за "Добей, сжалься". А появился с механически четким имплантатом - этот третий взгляд. "Тупая жестокая сука". Сука. Этот взгляд она чувствует, даже когда ты отворачиваешься. В этом взгляде нет злобы. Только серое серебряное зеркало. Зеркало, прикрывать которое ты более не в силах. "Сука". Если ты когда-нибудь исчезнешь, это будет написано на твоей могильной плите. Госпожа маэстро Дельфина - тупая сука, если бы не она, ты лежал бы сейчас в постели, а не в земле. Госпожа маэстро Дельфина это знает. Но не верит. Это ты, ты виноват. Только ты. Каждый твой поклон, серебряно свинцовое молчание - легендарный сплав, матовость, пустота, усталость и безусловное обожание перекроенного взгляда. Все это - она прощает. Она невыразимо великодушна. Необычайно добра. Даже эту фразу она простит тебе. Даже твое фирменное "Да, госпожа Дельфина", которое ей так хотелось выжечь. Выжечь раскаленной сталью у тебя на лбу. Заставить тебя закричать - вытащить из недр воздуха и вложить тебе в глотку - о твоей сломанной жизни и искалеченной душе. Но твоя голова склонена по привычке, и дело не в долге, ты просто не знаешь - что можно вот так заорать. И она тебя уже не научит. Ты виновен, ты это знаешь. Ты виновен в бессонных ночах, в каплях засохшей крови на зубах, на затупившихся клыках совести. И не смеешь просить прощения. Эта просьба - твой величайший грех. Ты знаешь. Ты уже понял.
Она хотела все исправить, бог видит, она хотела. Она пыталась склеить твое сердце, она старалась сделать тебя живым. Снова. Или в первый раз - ведь ты никогда живым не был, ты не ел лет с пяти - игла в вену, что может быть лучше? Ты никогда не думал "Как же я…", "Почему со мной", "Мне кто-то что-то должен…". Никогда. Никогда. Ты был единственным, в чьих устах фраза "Извините, что я живу" не звучала насмешкой. Ты любил ее. И ненавидел себя за эту любовь. Не потому, что она делала тебя слабым, упаси бог, а потому, что была слишком грязной для госпожи Дельфины, чтобы допустить ее хотя бы в мыслях. Господи. Что-то слишком часто мы сегодня поминаем бога. Не находишь? Она была твоей богиней. Она - твоя богиня. Но в истерзанной линии твоего поклона, неминуемо с годами долженствующего перерасти в горб, неумолимо скользит эта фраза - "Тупая, жестокая сука". Ты не смотришь на себя в зеркало, ты ее не видишь, не слышишь. И оттого она звучит в сто крат сильнее - чтобы достучаться до тебя. Она так хотела, чтобы ты радовался. Так хотела. Правда. Но неудачи своей она радовалась куда больше. Ревность. Страх. Ты виноват. Виноват перед нею ужасно. Нужно запретить делать приставными существ противоположного пола. Пусть будет, как у твоего брата - максимум, что с ними станется - верные друзья. А ты…ты любовь больной женщины. Больной на голову. И никогда - любовник. Ни в будущем, ни в прошлом. Господа историки, Вы уверены, что рабство отменили? Только не у нас. Она - в тяжелейшем рабстве. Непростительном. Вечном. Она без тебя не может. Ты - знаешь. Ты слишком многое знаешь. У тебя в голове компьютерный чип. От квантовой физики до того, что скрыто под черными волнами и бриллиантами в золоченых ногтях - ты знаешь все. И то, наверное, что тысячу раз она давала себе обещание тебя отпустить и мучила нещадно, тебя и себя, пытаясь паранояльно понять - хочешь?! Хочешь быть свободным?! Как же ей хотелось, чтобы ты захотел и как она боялась этого. Она дрессировала тебя годами, усердно пыталась заставить возненавидеть себя, но когда замечала проблеск, хоть малую толику, каплю, бисеринку успеха - хваталась за крайние меры. Майа. Первая фрейлина. Первая фрейлина и первый лорд - прекрасная пара, не правда ли? Высочайшим указом маэстро от двенадцатого числа месяца Трагус - постановлены быть счастливыми. Вместе. Полгода ты маялся. Полгода она строила планы, как назовем вашего первенца и как будем крестить детей. По крайней мере пятерых. И как засверкает на воротничке у старшей дочки ее любимая, детская брошка. Серебряный паучок. Полгода надрывала глотку темпераментная Майа:
- Поцелуй меня, - нежный сперва, с подозрительным томлением и придыханием голосок перерастает в обычную для Майи истерику. - Поцелуй меня, фригидный ты мерзавец! - Мгновение назад многообещающая близость рассыпается, развеивается… то, что мгновение назад было единением двух душ, перестает иметь смысл.
- Замолчи, Мая. - Устало, измученно.
А потом он все-таки поверил и привык. Не доловил интонацию, не узнал вовремя угрозу срыва в пристальном любопытном взгляде. Сплетенные белые пальцы. Одинаково опущенные ресницы. Одинаково склоненные головы. Вполоборота. Взметнувшиеся белые пряди. Кисти на уровне лиц. Дрогнувшие ресницы. Неуловимая близость. Родство поневоле затасканных, склеенных душ. Ты страдал? Ты?! Серебряная идиллия. Свинец стал легче воздуха. Вы парите в вакууме. Сложенные ладони по центру. Грустное тепло безысходности. И неважно - какого цвета твои глаза. Под опущенными смущенно веками их не видно. Они дышат благодарностью. Красотой. Впервые в тебе появилась красота. Ты сдался. Ты выиграл. Она не вынесла поражения. Госпожа маэстро Дельфина не подписала разрешение на ребенка, госпоже маэстро Дельфине это не угодно. Она не собирается объяснять причин. Она, в конце концов, никому не обязана. Всегдашняя миловидная умиленная улыбочка на подкрашенных черным губах, взгляд - "и что будет дальше?", отстраненная заинтересованность. Ее конек. Ее спасение. Последняя надежда. Ты посмел ослушаться. Она улыбнулась снова, едва сдвинув тонкие брови. Ты закрыл своим телом жену от автоматной очереди. Неблагодарный раб. Пулями изрешетило вас обоих. Как ты посмел с таким пренебрежением отнестись к собственности госпожи маэстро? "Не хорошо". Ты лежал в коме. Но она не позволила тебе уйти - не сегодня. Можно скрасить сталью желтые глаза, суть останется прежней - лисья суть. Нельзя зачать дитя в законном браке - его можно сконструировать. Выбить на клавиатуре цепочку ДНК изгрызенным карандашом. Еще можно проткнуть, пробить камеру где в физ. растворе плавает тело десятилетней девочки, минуя стадию младенчества, идеальной модели для накопившийся в душе родительской заботы и опеки. Чтобы призрачная субстанция схлынула в вентиляционные щели и канализацию вместе с водой. Словно тысячи слез. Эти тысячи не стоят двух, скатившихся со щек его богини. Госпожа Дельфина плачет. Госпожа доведена до отчаянья. Даже если глаза голубые, сущность остается прежней. Если нельзя вырвать посторонние чувства вместе с хребтом, если нельзя каленым железом заставить забыть - можно ведь будет всегда расплакаться в тронном зале. И ты был раздавлен. Она нашла тебя в лаборатории под утро. Бессильно вздрагивающее тело среди разбитого стекла на мокром кафеле. Встряхнула за плечи.
- Ты в порядке?
- Да, госпожа Дельфина.
Если бы она спросила, который час или хотел бы ты переспать с младшим братом, ответ был бы тем же. "Да, госпожа Дельфина". Когда больше нечего сказать, мир рухнул, а хаос вокруг тебя, и ноги загребают ветер вместо ровной почвы, эта фраза - последнее, на что можно еще опереться. С полной уверенностью. С полным спокойствием. Ты любил ее. Слова "До самозабвения" и "До боли", "До самосожжения" сюда не подходят. Ты считал это самым малым, что был способен и обязан отдать ей. Если бы ты только мог быть счастливым, это бы, без сомнения, приносило тебе счастье. Чувство исполненного долга. Это твоя единственная отдушина. Солнечные зайчики в ее золотых волосах. У тебя рост - метр, девяносто два. Чтобы ни быть ниже приставного, она носила тяжелые высоченные платформы, выставленные на всеобщее обозрение. Ты улыбался. Ты улыбался только глядя на нее, слыша ее голос, надеясь, что своими действиями способен ей угодить. Но никогда ты не позволял улыбаться себе снисходительно. Ты чувствовал себя непомерно пристыжено, когда в юности тебе удавалось что-то лучше, чем госпоже Дельфине. Если госпожа Дельфина хмурилась по твоей вине, кинжал неизменно вонзался по рукоятку тебе в правую руку. Когда же в два проклятущих года непозволительной нахальной неконтролируемой юности ты… ты посмел… ты допустил-таки мысль об обладании Несравненной… как тебя откачали, известно только ей. С тех пор по дворцовому крейсеру разнесся слух о том, что господин Главнокомандующий не спит вовсе. Сон сменился прострацией с распахнутыми веками, ибо во сне приходила к тебе Она. Героиня твоих мечтаний. Ты посчитал крайне унизительным для нее - ее образ, подчиненный твоим фантазиям. А она… она бы разделила с тобой это чувство. У госпожи маэстро был характерный семейный Эльклеровский темперамент. По принципу: "Кто посмел сделать меня такой?! Кто меня спроектировал!?", даже красоту свою, стандартную и размеренною, она считала высшей формой оскорбления. Она нарочно подводила губы черной помадой, носила накладные плечики и галифе. Знак Высшей Власти она замазывала до полной неузнаваемости, потому что не терпела, когда отношение к ней формировалось исключительно на основе врожденного положения. Иногда, когда госпожа прибывала в очень уж скверном настроении и не могла уже больше выносить твоих поклонов и излюбленных лестных выражений, избивала тебя до полусмерти. Платформами. Ты терпел. Тебя никогда не посещали мысли о самоубийстве - это было бы в высшей мере непрактично и безответственно. Ей - слишком часто, но до конца она никогда не решалась, не доводила. Дам. Сладко-сальный дым папирос в шелковых лентах. В твоих голосах. Нет более женственной культуры, чем в Гильдии. Нет более жесткого и неприспособленного к ней человека, чем ты. Ты научился отключать свое сознание, переставать видеть и слышать в нужные моменты, терпеть сережки и ленточки, и черную густую подводку вокруг глаз, и переброшенную через плечо белую, почти от самого основания обмотанную плотно черным длинную косу… у гильдийцев с рождения, с первоначального программирования волосы седые. Это твое преимущество. Твоя маска. Иначе бы ты оказался-таки белой вороной. Вороной с седыми перьями - выцветшее существо без личности, без индивидуальности. И вместе с тем наиболее резко выделяющееся из ровного строя вышколенных гильдейских муравьев и стайки нарочито развязных пестрых бабочек одновременно. Твое нутро, твой сокровенный мир духовный - нечто хрупкое нестерпимо, словно стертые кончики тонких пальцев не белоснежных лепестках. Слишком сложное, слишком ломкое. Слишком скрытное, чтобы не позволить ворваться в себя лапам в грубых толи военных, толи медицинских перчатках - ведь ты рисковал его обнаружить. А теперь поголовно все уверенны в том, что у кого - у кого, а у тебя его точно не было. Даже твой брат. У вас с ней не было детей, но были оторвано младшие братья, возрастом избавленные от испытаний. Говорят, что вы очень похожи. Только он - живой, а ты - кости, склеенные льдом. Ты никогда не любил его. Разве это важно? У тебя в голове было слишком много теории. Бесконечно много. Но ни одно из противоречивых правил не могло хоть сколько-нибудь пригодиться в реальности. Кодекс чести. Кодекс веры. Кодекс разума. Принципы. Догмы. Самоотречение и культ себя любимого в одном флаконе. Детская обида, когда пересказываешь правдивые слова, выдавая их за свои, а тебе по незнанию отвечают, что несешь ты полный бред, и становится так стыдно, что готов провалиться в Гранд-Стрим. Ты обязан был любить брата, заботиться о нем и лелеять, воспитывать, наказывать, когда он того заслуживал, но мальчишка был тебе совершенно безразличен. Он не чувствовал даже зависти - за потерянною любовь. Даже ненависти - за неоправданные надежды. Даже собственного превосходства. Ничего. Ровным счетом ничего не шевелилось в твоем сердце. Тебе пришлось бы долго объяснять, почему положено любить детей и животных, почему хладнокровие - синоним жестокости. Почему ты непременно должен взбунтоваться когда-нибудь против своей госпожи и возненавидеть ее. Ты предоставил обществу решать. Но только не этот пункт. Этого ты никогда и никому бы не отдал. Пусть рабское сознание, пусть душевно уродство - называйте, как хотите, но даже высокомерный принц, Дио Эльклер, считал эти изломанные чувства высшим проявлением любви - когда о себе забываешь, и даже мысли не возникает о правах и нормах, когда не требуешь ничего в замен и не предполагаешь финала. Ты выбрал сам, под презрительными, изумленно разгневанными взглядами и разочарованными окриками: страдать, но не быть в тягость. Только бы не быть в тягость. Никому. Последнему рабу. Кошке с поломанной лапой. Ты сам - насекомое. Цикада. В таких случаях принято говорить "Квентин Кальт умер", или кто там еще, кто блистал и радовался когда-то, а теперь безвозвратно унижен. В действительности, его не было никогда, тебя все чаще называли: "Этот", равно как и госпожа Дельфина в первые дни, а потом ты стал Цикадой. Из ее уст это звучало, как высочайшие похвалы, незаслуженные похвалы - существо, одаренное панцирем и крыльями под ним. Затравленная сущность, с высеченными по сердцу абсолютными противоречиями и абсолютной верой. Нежизнеспособная. Таков вердикт общества. Таков приговор Свободного Народа. Ты - никогда не хотел быть свободным. С тебя хватит. С тебя хватит неразделенной ответственности. Ты хорошо это запомнил - тебе редко удавалось что-то сделать по-настоящему хорошо, но если делал ты это не для себя, а не для госпожи Дельфины, показывал высший пилотаж. Да что там, для госпожи Дельфины! Ты был абсолютно не способен выстроить свою судьбу, жить для себя, отвечать за себя. Если бы ты не принадлежал ей - ты бы попросту умер. По крайней мере, ты привык в это верить, и сия простая истина никогда еще тебя не подводила.

Дио.
Люсиолла.
Истинный брат свой сестры…
Лекция.


(с) Marina Gershvich 2006


Назад к оглавлению



(с) Jo.S. 2005-2017 (подбор материала, редактирование, кодинг и дизайн)