Назад к оглавлению

Фрейлины…
21 число месяца Трагус, эры Порядка.
21 число месяца Трагус, эры Воздуха.
Маэстро.
Дельфина Эльклер.
Интермедия.
Квентин Кальт.
Дио.
Люсиолла.

Истинный брат свой сестры…
Шел снег. Окутав город серо-коричневым туманом метели, под свет завтрашней слякоти, с золотыми расходящимися пятнами редких фонарей, он стер грани и краски, острые черточки больного города, заполнил невыносимую звенящую пустоту между землей и утренним пронзительно синим небом в невесомых прожилках облаков, и если, радуясь неожиданно и непривычно ясной погоде, только хотелось взлететь - сейчас мы парили в особом стершемся мире, пружиня от плавных изгибов вновь онемевшей земли.
Дио сидел на уступе Восточной наблюдательной станции и откровенно грустил - впервые в жизни, солист не мог избавиться от грусти, она не была уже предметом для постановки гениальной сцены: "Моя жизнь кончена", она поселилась внутри, стерла привычные устои, как снег, сгладила чувства и принц впал в состояния вялой, всеобъемлющей, плавной, как зимняя пелена под ногами, печальной апатии. Дельфина опустилась на корточки рядом - она избегала свешивать ноги в пустоту, слишком ощутимо возрастало желание отдаться ей целиком.
- Грустишь? - Немного ехидно, почти незаметно, тихо. Как ни странно, она не потребует сейчас, чтобы он улыбнулся, встал и занялся делом, а если дела нет - в рекордные сроки его себе нашел. Нет, ни сегодня. Они сегодня одни в небе - по принципу "Мыслю, значит существую", прозомбированные статичные оболочки, прислуживающие им, не в счет, а Люсиолла и Цикада улетели в Минагис, в Отланд.
- Есть малость. - Задумчиво пожимает плечами юноша.
- Твой учитель сказал, что ты не приходишь на занятия. Только на тренировки к Цикаде, раз в три дня. Твое рвение к механике и технике боя похвально, но… неужели ты решил стать убийцей, Дио? Никогда бы в трезвом уме и твердой памяти не поверила бы в это.
- Значит выпей, и я повторю. - Огрызается Дио, безуспешно пытаясь просверлить дыру в покрывале метели - через мгновение оно сползается, срастается вновь.
- Зачем тебе это, милый Дио? - Совсем немного, чуть-чуть, по нездешнему отстраненно удивлена маэстро.
- Люсиолла сказал, что он меня ненавидит. - Корявой сухостью и наждаком солист стирает покрывало, срывает и комкает, и оно, шелестя, летит вниз, словно декорация к немой пьесе под названием "Грусть". - Я не хочу, чтобы убивали за меня. Они страдают от этого.
- Люсиолла страдает? - Предположение на грани утрированной ироничной насмешки, предположение, которое своей неправдоподобностью и глупостью, деланным невежеством и непониманием призвано смутить собеседника. Ну как, скажите пожалуйста, может страдать прирожденный убийца от смерти? А уж тем более раб-приставной, который страдать вообще не способен, иначе бы его давно уже попросту не было в наличие.
- Нет, он спокоен, как бомбардировщик в бесшумном полете. - Вздыхает принц, примирительно вновь поднимая шелковый лоскут теплой печали, в которую в пору закутаться с головой. И фирменным жестом Эльклеров, когда объект вновь сродниться с ним, безжалостно, с треском, рвет его на части непутевыми ручонками мелкой, недозревшей и непостоянной детской обиды. - Я не хочу быть ему ни чем обязанным. Даже если он раб.
- "Даже если"? - Как будто ослышалась.
- Я дурак. - Обрывки собираются в единое целое вновь, как слабая волнушка в теплом море, на песчаном берегу: отхлынет на мгновение, и накатывает вновь, оставляя его под собой. - Когда я был совсем мальчишкой, я пытался, видите ли, содрать с него шоры и вернуть свободу сознанию, а оказалось, что бессмысленно и жестоко выбивал почву у него из под ног. Мне казалось, что мне дарована великая истина, и я просто обязан нести ее в мир, в добровольно-принудительном порядке. А Оказалось, - здесь он делает особое ударение, - что всем мои Великие Истины давно известны, просто мне-то, солисту, никто за них по башке не настучит, по крайней мере ощутимо, так, чтобы "настучит" дороже мнимой свободы стоило, а его - еще раньше каких-либо карательных органов - братец за уши подвесит, и будет прав. По-своему, но прав. А убивать… убивает он с легкостью, меня иногда эта легкость даже пугает. - Дельфина с трудом удерживает мечтательное "Видел бы ты его брата…". - Мы абсолютно не совместимы. Наладить контакт с приставными практически невозможно. А уж с землей… с Поверхностью не стоит и пытаться. И дело здесь не в жестокости, слишком просто бы было - быть жестокими перестать. Просто я опять чего-то не понимаю. И подгоняю задачу под ответ. Ведь первым, что в ответ вырвалось у меня, когда я его услышал, было: "Молчи!", дальнейшее обращение тебе известно.
- Раб. - Кивает Дельфина. Холодно, четко, ожидаемо. Это слово тяжелее покрывала печали и метели, а потому свинцовой каплей рвется с губ вниз.
- Дельфина… - окликает сестру, будто все это время не с нею он говорил - не важно, что с нею. С тем же успехом мог бы вещать в пространство - небу и ветру, Грусти и снегу. - что ты на самом деле знаешь о Поверхности? В детстве ты приходила ко мне, рассказывать сказки, странные и какие-то уж слишком тошнотворно нравоучительные. В эти моменты ты любила смотреть на себя в зеркало на противоположной стене. Дескать, "Вот я и здесь образцово показательная девочка, я и сестра отличная, я и в этой графе - на десять балов!". Не учи меня, теперь я уже не графа под заголовком: "Достойно справиться с воспитанием свалившегося тебе наголову малолетнего полудурка крысеныша", расскажи мне. - И маэстро рассказывает. Сегодня - это не важно, завтра, если потребуется, она сотрет наследнику память, а сегодня… сегодня она будет говорить. С пушистым снегом.
- Видишь ли, милый мой, мы - по определению и по всем параметрам лучше обитателей поверхности. Можно спорить о наших нравственных принципах, и о том, люди ли мы вообще, но наше Превосходство, - сказано это было как отдельный, весомый, всем известный термин, - остается неоспоримым. Наше превосходство. Наше благословение и наше проклятье. Они ненавидят нас и никогда нам его не простят.
- А как же лидеры Поверхности? Они ведь тоже - поднимаются над нормой.
- На всякого лидера, дорогой Дио, найдется приближенный, который воткнет ему в спину нож и кровь слижет. Они-то как раз и становятся известными лидерами. По принципу - "Как стать лучшим? Убить лучшего". И ты прав, дело тут не в жестокости - здоровое возмущение и ненависть гораздо легче устранить. Как ты думаешь, Люсиолла меня ненавидит? - Объяснение на примерах - лучшее средство для понимания.
- Он сказал, что да. - Сегодня он этой фразой не придает друга, сегодня за нее ничего им обоим не будет. Пока не спадет снежная пелена, будет длиться этот общий гипноз.
- Нет, Дио. Он солгал. Меня он ненавидит гораздо меньше. Потому что любовь его к тебе возведена в абсолют, и именно она вызывает лихорадочную ненависть. Избыток чувств. Он крайне вреден для здоровья. Именно поэтому Гильдия избавилась от этого буйства красок, во благо сохранения рассудка. И нас перестали считать людьми. Нам не свойственны крайности.
- А Нам? Нам - двоим.
- А мы Эльклеры. Симметрия Гильдии. На нас это, за всех остальных, полной мощью как раз и обрушилось.

Лекция.


(с) Marina Gershvich 2006


Назад к оглавлению



(с) Jo.S. 2005-2017 (подбор материала, редактирование, кодинг и дизайн)